Expand Cut Tags

No cut tags
[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Paige Connell and Danielle Antoinette Hidalgo

Mild Spoiler Alert for Season 3 of House of Cards

Where is Rachel Posner?

Representations of sex workers on popular shows such as Game of Thrones, The Good Wife, and, of course, any version of CSI, are often stereotypical, completely incorrect, and infuriatingly dehumanizing. Like so many of these shows, House of Cards offers more of the same, but it uses a somewhat different narrative for a former sex worker and central character, Rachel Posner. Rachel experiences many moments of sudden empowerment that are just as quickly taken away. She is not entirely disempowered, often physically and emotionally resisting other characters and situations, but her humanization only lasts so long.  

The show follows Rachel for three full seasons, offering some hope to the viewer that her story would not end in her death, dehumanization, or any other number of sensational and tumultuous storylines. So, when she is murdered in the final episode of Season 3, viewers sensitive to her character’s role as a sex worker and invested in a new narrative for current and former sex worker characters on popular TV shows probably felt deeply let down. Her death inspired us to go back and analyze how her role in the series was both intensely invisible and visible.  

Early in the show, we learn that Rachel has information that could reveal murder and corrupt political strategizing orchestrated by the protagonist Frank Underwood.  She is the thread that weaves the entire series together. Despite this, most characters on the show do not value Rachel beyond worrying about how she could harm them. Other characters talk about her when she’s not present at all, often referring to her as “the prostitute” or “some hooker,” rather than by her name or anything else that describes who she is.

The show, too, devalues her. At the beginning of an episode, we watch Rachel making coffee one morning in her small apartment.  Yet, instead of watching her, we watch her body parts; the camera pans over her torso, her breasts in a lace bra, and then her legs before we finally see her entire body and face.  There is not one single scene even remotely like this for any other character on the show. Even the promotional material for Season 1 (pictured above) fails to include a photo of Rachel while including images of a number of other characters who were less central to the storyline and appeared in fewer episodes. Yet, whoever arranged the photoshoot didn’t think she was important enough to include.

Another major way that Rachel is marginalized in the context of the show is that she is not given many scenes or storylines that are about her—her private life, time spent with friends, or what’s important to her. This is in contrast to other characters with a similar status. For instance, the audience is made to feel sympathy for Gavin, a hacker, when an FBI agent threatens the life of his beloved guinea pig. In contrast, it is Rachel’s ninth episode before the audience sees her interact with a friend, and we never really learn what motivates her beyond fear and survival. In this sense, Rachel is almost entirely invisible in her own storyline. She only exists when people want something from her.

Rachel is also made invisible by the way she is represented or discussed in many scenes.  For instance, although she’s present, she has zero lines in her first couple scenes. After appearing (without lines) in Episodes 1 and 2, Rachel reappears in Episode 7, although she’s not really present; she re-emerges in the form of a handwritten note to Doug Stamper (Underwood’s indispensable assistant).  She writes: “I need more money.  And not in my mouth.” These are Rachel’s first two lines in the entire series; however, she’s not actually saying them, she’s asking for something and one of the lines draws attention to a sexualized body part and sexual act that she engaged in with Doug. Without judging the fact that she engaged in a sexual act with a client, what’s notable here is the fact that she isn’t given a voice or her own resources. She is constantly positioned in relation to other characters and often without the resources and ability to survive on her own.

This can clearly be seen in the way Rachel is easily pushed around by other characters in the show, who are able to force their will upon her. When viewers do finally see her in a friendship, one that blossoms into a romance, the meaning that Rachel gives the relationship is overshadowed by the reaction Doug Stamper has to it. Doug has more contact with Rachel than any other character on the show; in the beginning of the series, he acts as a sort of “protector” to Rachel, by finding her a safe place to stay, ensuring that she can work free from sexual harassment in her new job, and getting her an apartment of her own. However, all these actions highlight the fact that she does not have her own resources or connections to be able to function on her own, and they are used to manipulate her. Over Rachel’s growing objections, Doug is able to impose his wishes upon her fairly easily. The moment she is able to overpower him and escape, she disappears from the show for almost a whole season, only to reappear in the episode where she dies. In this episode, we finally see Rachel standing on her own two feet. It seems like a hard life, working lots of double shifts and living in a rundown boardinghouse, but we also see her enjoying herself with friends and building something new for herself. And yet, it is also in this episode where she has leveraged her competence into a new life that she also meets her demise. Unfortunately, after seeing this vision of Rachel on the road to empowerment, more than half of her scenes relate to her death, and in most of them she is begging Doug for her life, once again reduced to powerlessness. 

Every time we begin to see a new narrative for Rachel, one that allows her to begin a life that isn’t entirely tethered to Doug Stamper and her past, she is almost immediately drawn back into his web.  Ultimately, in this final episode, she can no longer grasp her new narrative and immediately loses hold of it.  In her final scenes, after kidnapping her, Doug temporarily lets her go.  She begins to walk in the opposite direction of his van before, only moments later, he flips the van around and heads back in her direction.  The next scene cuts suddenly to her lifeless body in a shallow grave.  The sudden shock of this scene is jarring, yet oddly expected, given how the show has treated Rachel’s character throughout the series.  It’s almost as if the show does not have any use for a sex worker character who can competently manage their own affairs.  Perhaps that idea didn’t even occur to the writers because of the place in our society in which sex workers are currently situated, perhaps it disrupts the fallen woman narrative, or perhaps for some reason, a death seems more “interesting” than a storyline where a sex worker has agency and takes an active role in shaping her own life and affecting those around her.  Whatever the reason, House of Cards ultimately fails Rachel and sex workers, in general.

Paige Connell is an undergraduate sociology student at Chico State University. Her areas of interest include intimate relationships, gender, and pop culture. 

Dr. Danielle Antoinette Hidalgo is an Assistant Professor in Sociology at California State University, Chico, specializing in theory, gender and sexuality, and embodiment studies.

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)

scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit

В 1685 году Людовик XIV отменил Нантский эдикт Генриха IV (1598), и французские гугеноты, как и другие протестанты, в одночасье из неполноправных, но все же защищенных подданных короля стали преступными еретиками. Хотя эдикт Фонтенбло запрещал им покидать страну, тем более с имуществом, все же как минимум двести тысяч гугенотов сумели эмигрировать. Это привело к упадку промышленности и торговли во Франции, зато подхлестнуло развитие стран, куда переехали энергичные и деловитые протестанты — прежде всего Британии. Кстати, первым главой Банка Англии был гугенот сэр Джон Хоблон; его семья эмигрировала из Лилля еще до эдикта Фонтенбло (что доказывает их наследственный здравый смысл).

К началу 18 века только в Западном Лондоне было 14 гугенотских церквей. А в 1743 году гугеноты Восточного Лондона построили в районе Спителфилдз церковь по адресу Кирпичный переулок 59 (59 Brick Lane).

Гугенотская церковь проработала в этом здании до начала 19 века, когда там обосновались методисты. Но в конце 19 века началось новое переселение в Спителфилдз. Погромы и политика правительства привели к массовой эмиграции евреев из Российской империи. Многие из них осели в Лондоне. И по адресу 59 Brick Lane теперь можно было найти Главную синагогу Спителфилдза. Кстати, Википедия рассказывает, что среди ребе этой синагоги был Авраам Исаак Кук, первый ашкеназский Главный ребе подмандатной Палестины.

Время шло. Разбогатевшие иммигранты переселялись в более престижные районы Северного и Западного Лондон, а Спителфилдз принял новую волну. В 1970е годы район стали заселять иммигранты из Бангладеш. С 1975 года по адресу 59 Brick Lane работает мечеть. Все в той же церкви 18 века.

На фасаде здания сохранились оставленные еще гугенотами солнечные часы с надписью Umbra sumus:

"Umbra Sumus" sundial - geograph.org.uk - 321257

В переводе с латыни девиз означает "мы лишь тень"; всезнающая Википедия сообщает, что он взят из Горация: pulvis et umbra sumus, "мы лишь прах и тень".

Мне хочется верить, что история здания по адресу Кирпичный переулок 59 приводит к более оптимистичным выводам.

P. S. Я узнал об этом здании из рецензии в London Review of Books (Diarmaid MacCulloch, A Bonanza for Lawyers; Facing the Revocation: Huguenot Families, Faith, and the King’s Will by Carolyn Chappell Lougee, Oxford, 488 pp, £37.99, December 2016, ISBN 978 0 19 024131 5. LRB, Vol. 39 No. 18 · 21 September 2017 pages 23-24).

scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit

[personal profile] ksyuhin_i_ya приводит любопытное высказывание некоего Dmitry Bondar:

[personal profile] ksyuhin_i_ya справедливо замечает, что этот самый Дмитрий Бондарь не просто не любит ЛГБТ. Он еще много кого не любит, включая детей-сирот, которых "здорОво" убить — просто говорить о нелюбви к ЛГБТ безопаснее. Но, как мне кажется, тут есть и еще один слой.

Верно, что есть животные, у которых самец проводит инфантицид чужих детей именно потому, что они чужие. Наши родственники шимпанзе это иногда делают. С другой стороны, другие наши родственники, бонобо, этого, похоже, не делают никогда. Несколько лет назад я прочел интересное исследование, какие именно виды млекопитающих практикуют инфантицид:

@article {Lukas841,
	author = {Lukas, Dieter and Huchard, Elise},
title = {The evolution of infanticide by males in
         mammalian societies},
	volume = {346},
	number = {6211},
	pages = {841--844},
	year = {2014},
	doi = {10.1126/science.1257226},
        publisher = {American Association for the
                     Advancement of Science},
	issn = {0036-8075},
	URL = 
        eprint =
	journal = {Science}

Авторы утверждают, что инфантицид связан с вополне определенным типом "общественного устройства": небольшие группы с одним-двумя доминирующими самцами и подчиненными самками и детенышами. В такой группе новому доминирующему самцу выгодно с эволюционной точки зрения убить младенцев: они не его дети. Интересно, что такое устройство имеет целый ряд черт, известных и у людей. А именно, ксенофобия (младенцев, напомним, убивают потому, что они чужие), патриархальность (самец доминирует), мизогиния (самки занимают подчиненное положение). Часто это сопровождается ограничением на секс для самок и молодых самцов — собственно, для всех, кроме доминирующего самца. В общем, "нормально и здорОво" с точки зрения сторонников патриархального общества.

Интересная деталь: у млекопитающих, которые живут иначе, и у которых самки имеют больше свободы, у самцов развивается другая эволюционная стратегия: как можно больше заниматься сексом, чтобы увеличить вероятность оставить потомство. Так сказать, make love, not domestic abuse. Авторы отмечают, что у таких видов размеры тестикул самцов больше, чем у родственных видов, которые полагаются на патриархальные обычаи.

Среди наших предков есть разные виды, с разными эволюционными стратегиями. Поэтому выбор, что для нас "нормально и здорОво", не "зашит в нас": он за нами. Но что интересно, как правило, этот выбор делается, так сказать, "пакетно". То есть если человек выбирает ксенофобию, то он почему-то берет в наборе весь комплекс: и мизогинию, и патриархальность, и сексуальный контроль. И даже инфантицид: спросите американского ультраправого, что делать с детьми беженцев-мусульман, которым грозит смерть. Мне было бы очень любопытно узнать, верно ли, что у него (если он мужчина) и размер тестикул соответствует наблюдениям Лукаса и Хушар. Но боюсь, что ни один IRB не даст разрешения на исследование этого вопроса.

Punk Rock Resisting Islamophobia

Sep. 22nd, 2017 02:00 pm
[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Neeraj Rajasekar

Originally posted at Discoveries

Punk rock has a long history of anti-racism, and now a new wave of punk bands are turning it up to eleven to combat Islamophobia. For a recent research article, sociologist Amy D. McDowell  immersed herself into the “Taqwacore” scene — a genre of punk rock that derives its name from the Arabic word “Taqwa.” While inspired by the Muslim faith, this genre of punk is not strictly religious — Taqwacore captures the experience of the “brown kids,” Muslims and non-Muslims alike who experience racism and prejudice in the post-9/11 era. This music calls out racism and challenges stereotypes.

Through a combination of interviews and many hours of participant observation at Taqwacore events, McDowell brings together testimony from musicians and fans, describes the scene, and analyzes materials from Taqwacore forums and websites. Many participants, Muslim and non-Muslim alike, describe processes of discrimination where anti-Muslim sentiments and stereotypes have affected them. Her research shows how Taqwacore is a multicultural musical form for a collective, panethnic “brown” identity that spans multiple nationalities and backgrounds. Pushing back against the idea that Islam and punk music are incompatible, Taqwacore artists draw on the essence of punk to create music to that empowers marginalized youth.

Neeraj Rajasekar is a Ph.D. student in sociology at the University of Minnesota.

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)

What’s Trending? The Crime Drop

Sep. 20th, 2017 02:00 pm
[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Evan Stewart

Over at Family Inequality, Phil Cohen has a list of demographic facts you should know cold. They include basic figures like the US population (326 million), and how many Americans have a BA or higher (30%). These got me thinking—if we want to have smarter conversations and fight fake news, it is also helpful to know which way things are moving. “What’s Trending?” is a post series at Sociological Images with quick looks at what’s up, what’s down, and what sociologists have to say about it.

The Crime Drop

You may have heard about a recent spike in the murder rate across major U.S. cities last year. It was a key talking point for the Trump campaign on policing policy, but it also may be leveling off. Social scientists can also help put this bounce into context, because violent and property crimes in the U.S. have been going down for the past twenty years.

You can read more on the social sources of this drop in a feature post at The Society Pages. Neighborhood safety is a serious issue, but the data on crime rates doesn’t always support the drama.

Evan Stewart is a Ph.D. candidate in sociology at the University of Minnesota. You can follow him on Twitter.

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)

When Bros Hug

Sep. 18th, 2017 01:12 pm
[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Hubert Izienicki

In February, CBS Sunday Morning aired a short news segment on the bro hug phenomenon: a supposedly new way heterosexual (white) men (i.e., bros) greet each other. According to this news piece, the advent of the bro hug can be attributed to decreased homophobia and is a sign of social progress.

I’m not so sure.

To begin, bro-ness isn’t really about any given individuals, but invokes a set of cultural norms, statuses, and meanings. A stereotypical bro is a white middle-class, heterosexual male, especially one who frequents strongly masculinized places like fraternities, business schools, and sport events. (The first part of the video, in fact, focused on fraternities and professional sports.) The bro, then, is a particular kind of guy, one that frequents traditionally male spaces with a history of homophobia and misogyny and is invested in maleness and masculinity.

The bro hug reflects this investment in masculinity and, in particular, the masculine performance in heterosexuality. To successfully complete a bro hug, the two men clasp their right hands and firmly pull their bodies towards each other until they are or appear to be touching whilst their left hands swing around to forcefully pat each other on the back. Men’s hips and chests never make full contact. Instead, the clasped hands pull in, but also act as a buffer between the men’s upper bodies, while the legs remain firmly rooted in place, maintaining the hips at a safe distance. A bro hug, in effect, isn’t about physical closeness between men, but about limiting bodily contact.

Bro hugging, moreover, is specifically a way of performing solidarity with heterosexual men. In the CBS program, the bros explain that a man would not bro hug a woman since a bro hug is, by its forcefulness, designed to be masculinity affirming. Similarly, a bro hug is not intended for gay men, lesbians, or queer people. The bro hug performs and reinforce bro identity within an exclusively bro domain. For bros, by bros. As such, the bro hug does little to signal a decrease in homophobia. Instead, it affirms men’s identities as “real” men and their difference from both women and non-heterosexual men.

In this way, the bro-hug functions similarly to the co-masturbation and same-sex sexual practices of heterosexually identified white men, documented by the sociologist Jane Ward in her book, Not Gay. Ward argues that when straight white men have sex with other straight white men they are not necessarily blurring the boundaries between homo- and heterosexuality. Instead, they are shifting the line separating what is considered normal from what is considered queer.  Touching another man’s anus during a fraternity hazing ritual is normal (i.e., straight) while touching another man’s anus in a gay porn is queer.  In other words, the white straight men can have sex with each other because it is not “real” gay sex. 

Similarly, within the context of a bro hug, straight white men can now bro hug each other because they are heterosexual. Bro hugging will not diminish either man’s heterosexual capital. In fact, it might increase it. When two bros hug, they signal to others their unshakable strength of and comfort in their heterosexuality. Even though they are touching other men in public, albeit minimally, the act itself reinforces their heterosexuality and places it beyond reproach.

Hubert Izienicki, PhD, is a professor of sociology at Purdue University Northwest. 

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)

scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit
Брэд Де Лонг обсуждает, сколько бы стоил в 1957 году аналог iPhone X, выполненный целиком на лампах: 256 гиг памяти, четыре с лишним миллиарда транзисторов. Его результат: 150 триллионов долларов в ценах 2017 года (полтора глобального годового ВНП). Этот телефон занимал бы квадратное здание в 100 этажей, три километра в длину и ширину. Он потреблял бы 150 Тераватт, что в 30 раз больше, чем сегодняшнее производство энергии. При этом у телефона не было бы ни GPS, ни Wi-Fi, ни мобильной сети.

В комментариях напоминают, что кое-кто готов был бы отдать современный телефон за увеличение в пару раз выживаемости при, скажем, раке поджелудочной железы.
scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit

Так, по правым прошлись, феминисток обидели. Кто остался? Ах да, левые. Ну, поехали.

Одна из расхожих идей в левой среде состоит в том, что система кредитных рейтингов несправедливо бьет по бедным, меньшинствам и так далее. Что я вам скажу по этому поводу? Мы сейчас переезжаем, свой старый дом будем сдавать. У потенциальных жильцов проверяем кредит. Кстати говоря, как много можно узнать о человечестве, тратя по $9.95 за раз!

Кажется, я уже писал о том, что кредитный рейтинг довольно точно оценивает далеко не только умение человека обращаться с деньгами. Простая вещь: человек договорился посмотреть дом на определенное время, но опаздывает. Или вообще не хочет прийти, так как нашел что-то другое: бывает. Есть люди, которые в таких случаях звонят, мол, извините, опаздываю/не приду, всего хорошего. А есть такие, которые не звонят: зачем? Так вот, корреляция с кредитным рейтингом тут очень четкая: чем выше рейтинг, тем больше шансов, что человек позвонит и сообщит, чтобы его не ждали. Я не знаю, к кому кредитный рейтинг справедлив, а к кому нет, но это он выявляет.

Кредитный рейтинг предсказывает не только то, извинится ли человек, не пришедший вовремя. Он предсказывает и поведение человека после съемки жилья. Вот подтекает кран. Человек с хорошим рейтингом позвонит и попросит вызвать ему сантехника. Человек с низким рейтингом, если он сам не платит за воду, так и будет жить с краном, постепенно покрывающим раковину противным налетом.

Да, я знаю про нехватку ресурсов, и что позвонить — тоже ресурс. Но я бы хотел, чтобы мне звонили.

Кредитный рейтинг коррелирует с общим доходом. Возможно, поэтому обязательность у более богатых людей оказывается выше. Но похоже, что первичен тут именно рейтинг, а не доход. Говоря языком статистики, если предсказывать обязательность человека, то его доход будет неплохим предиктором, но его кредитный рейтинг — лучшим. При этом добавление дохода к рейтингу, как кажется, не улучшает модели.

Иллюстративный пример о значении рейтинга и дохода. Нынешнему президенту США американские банки отказывались давать взаймы, несмотря на его (истинное или мнимое, не знаю) богатство.

scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit

Так, правых я постом про изнасилования обидел. Давайте еще феминисток обижу. Точнее, я не совсем понимаю, что именно в изложенном ниже обидно для феминисток. Но опыт показывает, что многие обижаются.

[personal profile] morreth пишет, комментируя мой пост:

Наблюдение за фарватером показывает, что у многих выходцев из бывшего СССР плоховато с концепцией сексуального согласия. Отсюда и ужас перед внезапным обвинением в изнасиловании: это ж каждую бабу, перед темя. как присунуть, спрашивать надо будет, согласна она или нет. Как жить?

Так вот. Я, с одной стороны, совершенно согласен с этой мыслью. С другой стороны, я считаю ее слишком узкой и, как это сказать по-русски, misleading.

Да, у выходцев из СССР плохо с концепцией сексуального согласия. Но это только симптом более общего и, да простят меня феминистки, более важного явления: у них плохо с концепцией равных отношений вообще. То есть любое социальное отношение рассматривается как отношение доминирования, причем доминирование достигается либо насилием, либо обманом. Все остальное суть выдумки "левых". Возвращаясь к сексу, "телку" можно либо "прижать", либо "раскрутить".

Это так, но дело в том, что это так далеко не только по отношению к сексу, гендеру и т.п.

Это так по отношению к экономике: посмотрите, какой капитализм они себе построили! Это так в особенности по отношению к важной части экономики: трудовым отношениям. Это так по отношению к политике, как внутренней, так и внешней (примеры приводить, скорее всего, не надо). Это так по отношению к педагогике. И так далее, и тому подобное.

Все это накладывается на то, что Оруэлл называл power cult. К гадалке не ходи: в любом конфликте симпатии бывшего советского человека будут на стороне сильного против слабого. Если полицейский убивает черного или бедного белого, советский человек на стороне полицейского. Если юноша изнасиловал девушку, то советский человек на стороне юноши. Тут даже не то, что сильный всегда прав: советский человек всегда идентифицирует себя с сильным, даже если он сам слаб (в особенности, если он сам слаб!)

Впрочем, слово "советский" тут тоже misleading. При том, что описанный тип среди бывших советских людей встречается особенно часто, он вовсе не эндемик. Доказательством чему служат недавние выборы в США.

[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Evan Stewart

In an era of body positivity, more people are noting the way American culture stigmatizes obesity and discriminates by weight. One challenge for studying this inequality is that a common measure for obesity—Body Mass Index (BMI), a ratio of height to weight—has been criticized for ignoring important variation in healthy bodies. Plus, the basis for weight discrimination is what other people see as “too fat,” and that’s a standard with a lot of variation.

Recent research in Sociological Science from Vida Maralani and Douglas McKee gives us a picture of how the relationship between obesity and inequality changes with social context. Using data from the National Longitudinal Surveys of Youth (NLSY), Maralani and McKee measure BMI in two cohorts, one in 1981 and one in 2003. They then look at social outcomes seven years later, including wages, the probability of a person being married, and total family income.

The figure below shows their findings for BMI and 2010 wages for each group in the study. The dotted lines show the same relationships from 1988 for comparison.

For White and Black men, wages actually go up as their BMI increases from the “Underweight” to “Normal” ranges, then levels off and slowly decline as they cross into the “Obese” range. This pattern is fairly similar to 1988, but check out the “White Women” graph in the lower left quadrant. In 1988, the authors find a sharp “obesity penalty” in which women over a BMI of 30 reported a steady decline in wages. By 2010, this has largely leveled off, but wage inequality didn’t go away. Instead, that spike near the beginning of the graph suggests people perceived as skinny started earning more. The authors write:

The results suggest that perceptions of body size may have changed across cohorts differently by race and gender in ways that are consistent with a normalizing of corpulence for black men and women, a reinforcement of thin beauty ideals for white women, and a status quo of a midrange body size that is neither too thin nor too large for white men (pgs. 305-306).

This research brings back an important lesson about what sociologists mean when they say something is “socially constructed”—patterns in inequality can change and adapt over time as people change the way they interpret the world around them.

Evan Stewart is a Ph.D. candidate in sociology at the University of Minnesota. You can follow him on Twitter.

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)

О научной работе

Sep. 14th, 2017 07:07 pm
scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit
На сайте http://anekdotov.net/ лучшей историей за сегодня была признана такая:

Работаю с китайцами. Всегда удивлялся их трудоголизму. Созваниваюсь недавно с китаянкой — в течение дня позвонил ей раз 5 — обсуждаем сделку, у нее прилично шумно. Языковой барьер плюс шум — обсуждать важные вопросы было дискомфортно. Я спросил, почему так шумно. Она ответила, что на свадьбе. Китайские свадьбы — это 500–1000 человек. Попросил перейти в более тихое место. Она сказала, что не может. На вопрос "почему? " ответила, что она невеста

Что я могу сказать? Одну из своих ранних статей я написал в день своей свадьбы. Я ждал, когда приедут такси в ЗАГС, и писал уравнения: а что же еще делать? И никого из пришедших это не удивило.
scholar_vit: (Default)
[personal profile] scholar_vit

Чтение рассуждений российских школьников любого возраста (из тех, кто карту звездного неба возвращают исправленной) об американских реалиях столь же занимательно, сколь и чтение средневековых географических сочинений. Ну или изложение оных Лазарем Лагиным: Индия, о высокочтимый мой учитель, находится почти на самом краю земного диска и отделена от этого края безлюдными и неизведанными пустынями, ибо на восток от неё не живут ни звери, ни птицы. Индия — очень богатая страна, и богата она золотом, которое там не копают из земли, как в других странах, а неустанно, день и ночь, добывают особые, золотоносные муравьи, каждый из которых величиной почти с собаку. Они роют себе жилища под землёю и трижды в сутки выносят оттуда на поверхность золотой песок и самородки и складывают в большие кучи. Но горе тем индийцам, которые без должной сноровки попытаются похитить это золото! Муравьи пускаются за ними в погоню, и, настигнув, убивают на месте. С севера и запада Индия граничит со страной, где проживают плешивые люди. И мужчины и женщины, и взрослые и дети — все плешивые в этой стране, и питаются эти удивительные люди сырой рыбой и древесными шишками. А ещё ближе к ним лежит страна, в которой нельзя ни смотреть вперёд, ни пройти, вследствие того, что там в неисчислимом множестве рассыпаны перья. Перьями заполнены там воздух и земля: они-то и мешают видеть…

Я, например, стал читать одного российского пользователя ЖЖ ради интересных сведений о римском праве. Но теперь я получаю еще больше удовольствия от его леденящих душу историй про американское право. Точнее, про то, как легко у нас в Америке любой девушке испортить жизнь любому студенту: достаточно сказать, что он ее изнасиловал, и злые университетские власти, руководимые ужасными феминонацистами, немедленно сделают мальчику символическую (или реальную, не разбирался) кастрацию. Правда надо сказать, что теперь моя душа полна сомнений: если про то, что я знаю, этот добродетельный пользователь рассказывает такие удивительные вещи, то следует ли его записи про то, чего я не знаю, вроде римского права, воспринимать как интересную фантазию?

Больше всего меня в этом поражает недостаток элементарного здравого смысла. Ну ладно, процедуры разбора дел об изнасиловании — штука сложная. Я сам не юрист, и ничего по этому поводу сказать не могу. Но есть вполне очевидные вещи.

Студенты и студентки находятся на пике сексуальности. Гормоны у них играют. Поэтому они занимаются сексом. Это они делали в советских университетах, где вход в женское общежитие грозно перегораживал конный бюст комендантши. Тем более они это делают в университетах американских, где первокурсникам после поступления часто выдают карту кампуса, ручку, тетрадку и пачку презервативов.

Далее, студенты, будучи более или менее зрелыми телесно, все же совсем еще дети в эмоциональном и социальном смысле. Поэтому реакция типа: "Ах, он меня бросил; давай-ка я ему отомщу и скажу, что он меня изнасиловал!" — вполне вероятна, увы. Поэтому если бы все было так просто, как описывают специалисты по римскому праву, то таких дел было бы много. Если бы эта мысль пришла в голову каждой сотой девушке, то на 13 с лишним миллионов студентов дневных отделений пришлось бы шестьдесят тысяч облыжных обвинений. Между тем в рассуждениях по этому поводу речь идет об одной и той же паре тухлых примеров. Почему это не настораживает никого?

Я проработал в американской университетской системе четверть века, из них шесть лет на полную ставку, остальные совместителем. И за это время ни разу не сталкивался с обвинениями в изнасиловании, ни облыжными, ни правдивыми.

В самой Америке об опасности обвинения в изнасиловании (и никогда об опасности изнасилования) любят рассуждать альтернативно одаренные альтернативные правые. Я не знаю, где причина, а где следствие, но обычно сексуальный опыт альтов на кампусе (если не считать мастурбацию) равен нулю. То есть секс с девушкой для них штука неизведанная, а потому опасная. Рассказы про обвинения в изнасиловании после секса по согласию, это вариант хорошо известных легенд про vagina dentata: по сути, это воплощение страха перед сексом как таковым.

Забавно, как эти истории подхватываются россиянами, которые, очевидно, решив все проблемы в своей стране, переключились на защиту белых американских юношей.

The Cost of Sexual Harassment

Sep. 13th, 2017 12:00 pm
[syndicated profile] sociological_images_feed

Posted by Heather McLaughlin, Christopher Uggen, and Amy Blackstone

Originally posted at Gender & Society

Last summer, Donald Trump shared how he hoped his daughter Ivanka might respond should she be sexually harassed at work. He said“I would like to think she would find another career or find another company if that was the case.” President Trump’s advice reflects what many American women feel forced to do when they’re harassed at work: quit their jobs. In our recent Gender & Society article, we examine how sexual harassment, and the job disruption that often accompanies it, affects women’s careers.

How many women quit and why?  Our study shows how sexual harassment affects women at the early stages of their careers. Eighty percent of the women in our survey sample who reported either unwanted touching or a combination of other forms of harassment changed jobs within two years. Among women who were not harassed, only about half changed jobs over the same period. In our statistical models, women who were harassed were 6.5 times more likely than those who were not to change jobs. This was true after accounting for other factors – such as the birth of a child – that sometimes lead to job change. In addition to job change, industry change and reduced work hours were common after harassing experiences.

Percent of Working Women Who Change Jobs (2003–2005)

In interviews with some of these survey participants, we learned more about how sexual harassment affects employees. While some women quit work to avoid their harassers, others quit because of dissatisfaction with how employers responded to their reports of harassment.

Rachel, who worked at a fast food restaurant, told us that she was “just totally disgusted and I quit” after her employer failed to take action until they found out she had consulted an attorney. Many women who were harassed told us that leaving their positions felt like the only way to escape a toxic workplace climate. As advertising agency employee Hannah explained, “It wouldn’t be worth me trying to spend all my energy to change that culture.”

The Implications of Sexual Harassment for Women’s Careers  Critics of Donald Trump’s remarks point out that many women who are harassed cannot afford to quit their jobs. Yet some feel they have no other option. Lisa, a project manager who was harassed at work, told us she decided, “That’s it, I’m outta here. I’ll eat rice and live in the dark if I have to.

Our survey data show that women who were harassed at work report significantly greater financial stress two years later. The effect of sexual harassment was comparable to the strain caused by other negative life events, such as a serious injury or illness, incarceration, or assault. About 35 percent of this effect could be attributed to the job change that occurred after harassment.

For some of the women we interviewed, sexual harassment had other lasting effects that knocked them off-course during the formative early years of their career. Pam, for example, was less trusting after her harassment, and began a new job, for less pay, where she “wasn’t out in the public eye.” Other women were pushed toward less lucrative careers in fields where they believed sexual harassment and other sexist or discriminatory practices would be less likely to occur.

For those who stayed, challenging toxic workplace cultures also had costs. Even for women who were not harassed directly, standing up against harmful work environments resulted in ostracism, and career stagnation. By ignoring women’s concerns and pushing them out, organizational cultures that give rise to harassment remain unchallenged.

Rather than expecting women who are harassed to leave work, employers should consider the costs of maintaining workplace cultures that allow harassment to continue. Retaining good employees will reduce the high cost of turnover and allow all workers to thrive—which benefits employers and workers alike.

Heather McLaughlin is an assistant professor in Sociology at Oklahoma State University. Her research examines how gender norms are constructed and policed within various institutional contexts, including work, sport, and law, with a particular emphasis on adolescence and young adulthood. Christopher Uggen is Regents Professor and Martindale chair in Sociology and Law at the University of Minnesota. He studies crime, law, and social inequality, firm in the belief that good science can light the way to a more just and peaceful world. Amy Blackstone is a professor in Sociology and the Margaret Chase Smith Policy Center at the University of Maine. She studies childlessness and the childfree choice, workplace harassment, and civic engagement. 

(View original at https://thesocietypages.org/socimages)


zoya_g: (Default)

September 2017

1011121314 1516

Most Popular Tags

Style Credit

Page generated Sep. 26th, 2017 10:58 am
Powered by Dreamwidth Studios